Особый пласт лексики был посвящен осуждению женской распущенности. На севере Руси в XIV–XVII веках женщину легкого поведения называли «ёнда». Исследователи полагают, что это слово имеет финно-угорские корни и закрепилось в регионе как жесткое оскорбление. В олонецких говорах бытовало слово «волочайка», образованное от глагола «волочиться». Оно указывало на распутную жену или женщину, чье навязчивое и бесстыдное поведение вызывало всеобщее порицание. Термин «гульня» искажал понятие веселья, превращая корень «гуль-» в прямой ярлык для женщины с распущенной нравственностью. Слово «плеха» было еще более категоричным: в древних текстах это было грубое, уничижительное обозначение именно женского блуда и разврата, не оставляющее места для двусмысленных или смягченных трактовок. Также в народе использовали слово «тётёшка». Хотя изначально оно могло буквально описывать женщину с пышными формами (от «тетё» — грудь), в обиходе оно прочно закрепилось как ругательное прозвище для гулящей бабы.
Мужская половина населения тоже получала меткие характеристики. Мужским аналогом распутницы был «бзыря» — повеса, бабник или человек разгульного, а иногда и разбойничьего образа жизни. Этимология этого слова крайне живописна: оно происходит от крестьянского глагола «бздырить», которым описывали скот, бесцельно и хаотично носящийся в поисках воды. Таким образом, моральное падение мужчины прямо и наглядно сравнивалось с глупым поведением животного.
Существовали и универсальные понятия, охватывающие оба пола. Слово «страмец», однокоренное со «срамом», означало бесстыдника, человека, полностью лишенного стыда, чьи поступки считались открыто непристойными. А вот «похабник» указывал на речевую невоспитанность. Этот термин происходил от слова «похабъ» (непристойность, скверна) и характеризовал сквернослова, чья речь изобиловала грязными ругательствами и сальными намеками.
Судьба этой лексики была предрешена развитием общества. С течением времени эти выражения были вытеснены из активного обихода. Огромную роль сыграла церковная и государственная цензура: летописцы и книжники сознательно очищали тексты от «низкой» просторечной брани. Кроме того, менялись сами нормы приличия. То, что в средневековой деревне звучало как едкая, но понятная характеристика, позже стало считаться откровенно нецензурным. Язык стремился к стандартизации, заменяя грубые диалектизмы более нейтральными синонимами. Сегодня изучение этих слов позволяет нам без прикрас увидеть, как наши предки через призму грубоватого, но крайне выразительного народного юмора оценивали моральные проступки.
